Сафар Хаблиев. Полушубок (рассказ) PDF  | Печать |  E-mail
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 
Культура - Проза

Сафар Хаблиев

 

ПОЛУШУБОК

Рассказ


Замечательный повод подвернулся заглянуть к Мурзе. Конечно, к доброму соседу зайти и повода особенного не нужно, но когда есть с чем пожаловать, то и постучаться как-то сподручнее.
Лето с горы побежало, но то, что за ним осень заявится, а след в след и зима нагрянет — это Роман как-то упустил из виду, пока жена не вывалила на солнцепек зимнюю теплую одежду. На протянутой из конца в конец двора проволоке, прихваченные прищепками, проветриваются и пропекаются демисезонные и зимние пальто, телогрейки, плащи, шерстяные свитера; мимо них не пройти — удушливый резкий запах нафталина перехватывает дыхание, режет глаза. И посередке, на самом видном месте — полушубок Романа. Незаменимая вещь. Только в прошлом году и купил, уйму денег отвалил из рук в руки на воскресном базаре в Беслане. Хоть и обошлась дороговато, но он не жалеет о сделке: дело престижа, да и забот с холодом как не бывало — не обнова, а батарея отопительная, нипочем был Роману лютый мороз прошедшей зимы. Только вот в этом году показаться в полушубке на люди — сраму не оберешься: за один сезон цвет полушубка изменился до неузнаваемости. Да к тому же вещь оказалась маркая. Другого выхода нет, как покрасить. Интересно где красят овчины? Надо спросить у Мурзы, он калач тертый, вездесущ, надо ему — не надо, но будет знать. Он сегодня, кажется, с ночной, наверняка уже отдохнул. Да и вряд ли в кровати до такого часу утерпит — всегда найдет чем заняться. Ладно, подождем, пока скотину загонит.
В сумерках Роман постучался в ворота Мурзы:
— Эгей, хозяева!
Из глубины двора, захлебываясь тонкоголосым лаем, выкатились два щенка, тщатся просунуть в узкую щель под воротами свои мордашки, но ничего у них не получается, а лаять вхолостую — глупо, и потому притихли, только так еще, больше для видимости, лениво тявкают. Не видят Романа, а то бы, и говорить нечего, не позволили себе такое негостеприимство, прекрасно его знают, не раз и не два были у нею и дома, увязавшись за Мурзой. Конечно же, они признали его по голосу, а все-таки у них есть веская причина: глазом не видим тебя и, уж извини, делаем свое привычное дело, не обессудь...
Роман снова постучался, теперь громче.
Мордашки опять засуетились под воротами, только щель была так же узка, и они скрылись и уже не злобно, а как-то вяло то ли ворчали, то ли скулили.
Послышался голос хозяина дома:
— Это который там? Иду, иду!
И опять мордашки тут как тут, но жаль, нет возможности отличиться и заслужить одобрение хозяина.
— Эх, мальчики вы мои несмышленыши, — слышится недовольное бурчание хозяина. — И когда же вы усвоите правила караульной службы: раз стучится — значит, не злоумышленник. Пора бы усвоить эту нехитрую науку, но вы какие-то второгодники. Или, думаете, я не слышу стука?
Только услыхали щенки голос хозяина, уже и не тявкнули.
— А, это ты, Роман. Ну, входи!
— Если бы не твои волкодавы, я бы и без приглашения...
Убедившись в миролюбивом тоне хозяина, щенки — черный и пестрый — укатились друг за дружком в глубину двора, забились в угол.
— Может, ты был занят, а я...
— Да нет, серпом срезал траву для скотины — вот и вся работа. Кругом все выгорело и как волки голодные прибегают домой. И бурьян закостенел, косой не взять, а серпом орудовать для меня самое противное занятие.
Разговаривая, Мурза крутил меж пальцев черную пластмассовую пуговицу, а на рабочей куртке там, откуда оторвалась пуговка, осталось невыгоревшее темное пятно и торчали обрывки ниток.
Роман окинул взглядом двор — что же тут появилось нового, зря, что ли, несколько дней раздается перестук молотка и визжание ножовки.
— Ого, над колодцем навес соорудил, а я еще и не видел.
— Не нравится?
Оба — мастера на все руки, к чему притронутся, все будет ладно и пригоже, однако один в работе другого всегда отыщет какой-нибудь изъян.
Роман обошел колодец. Бетонное кольцо. В бетон же вмурованы четыре железных трубы, поддерживающие односкатный навес из трех листов шифера. Не придерешься.
— Виноград распростерся над колодцем и то паучок какой, то мошка, то листочки разные попадали в воду. А для меня это — нож к горлу. Увижу в ведре хоть дохлого комарика — весь колодец выкачаю. Зоя! — неожиданно крикнул Мурза в сторону дома.
В окно выглянула дочь Мурзы. Увидев Романа, она просияла:
— Вот кто к нам пожаловал, сколько лет, сколько зим!
— Да, да, давненько я у вас не был, лисичка, — улыбнулся ей Роман.
— Зоя, принеси-ка мне иголку и коричневую нитку.
Девушка скрылась. Мурза повернулся к Роману:
— Сейчас посмотришь, будет ворчать. Но если сам не пришью пуговицу, то, боюсь, до вечера отвалится.
Зоя подбежала к ним:
— Дай-ка, не срами перед людьми. Можно подумать, в этом доме нет женской руки, умеющей держать иголку.
— Ладно, сам справлюсь. Роман давно уже не жених. Ты иди, займись своим делом.
Объяснять Зое, что к чему, не было нужды. Если матери нет дома, а пришел гость, знает, что она за хозяйку, и не подведет.
— Зоя, завтра, говоришь, уже в школу?
Хоть Роману и прекрасно известно, в какой класс она перешла, все равно спросил, желая доставить ей удовольствие лишний раз похвастаться.
— В какой это ты класс, говоришь, перешла, вылетело как-то из головы...
— В десятый! — девушка зарделась до ушей, радость брызнула из глаз.
— Ты смотри, как лихо годы летят! Меньше в них дней стало, что ли...
С улицы послышалось урчание автомобиля, потом оглушительно хлопнула железная дверца. На знакомый шум сорвались с места щенки. Таймураз как очумелый вбежал во двор. Щенки радостно закружились-завертелись вокруг него, не давая шагу ступить. Таймураз сделал обманное движение, будто собирался схватить их, и двор наполнился радостным визгом, щенята подпрыгивали, норовя лизнуть в лицо, и он отбивался от них обеими руками, но они так стремительно увертывались и крутились, что превратились в сплошной клубок вихря.
— Э, вижу, не отстанете. Правая твоя, Пеструшка, левая твоя, Чернушка.
Таймураз присел между ними и щенки по разу лизнули его: Пеструшка — в правую щеку, Чернушка — в левую.
— Хватит, хватит, не до вас, некогда. О, здравствуй, Роман, — пока чуть не столкнулся с ним лоб в лоб, Таймураз не заметил гостя, увлекшись возней с щенками.
На ходу расстегивая клетчатую полурукавку, он в два прыжка преодолел ступеньки крыльца, в мгновение ока обернулся назад, держа в руках что-то свернутое — швырнул его Зое, она схватила на лету: брюки.
— Утюжь! И живо!
— Вечно спешит, как голый в баню! — недовольно заворчала Зоя. — Оскомину уже набило — каждый Божий день утюжь и утюжь его брюки.
— Шевелись, говорю, некогда лясы точить, — ребята меня дожидаются.
А сам нырнул в огород к высоко вознесенной крепкими шестами железной бочке, жарящейся на солнце с утра до вечера — под душ.
— Пора тебе свою семью завести, пора, — бросил ему вслед Роман. — Какого еще лешего дожидаешься? Сватом сам пойду, ты только кивком на нее укажи. И Зоя передохнет, ничего не будет ее отвлекать от учебы.
— О жене, то есть, толкуешь, да? — Таймураз остановился у лаза через плетень. — А не видишь рядом женатого — чем его доля завиднее моей? — кивнул он на своего отца и поспешно скрылся.
Мурза спиной прислонился к бетонному кольцу, улыбнулся словам сына и сокрушенно мотнул головой:
— Совсем отбился от рук после армии.
— Вот так! — ударил в ладоши Роман. — Царство небесное незабвенной памяти предкам, все их поговорки без промаха бьют: каково семя, таково и племя.
Роман засмеялся, Мурза тоже не сдержался, хмыкнул несколько раз.
В полутемном сарае щелкнул выключатель, и Зоя позвала их:
— Прошу к нашему шалашу...
Мурза встал, натянул куртку, застегнул пуговицы и одернул ее — проверил, ладно ли сидит, пошел впереди Романа под сарай.
— Пойдем, взглянем, чем это нас Зоя потчует. Хозяйка наша уехала к своим, и всю неделю бразды правления в руках у девочки.
— А я ведь по делу заглянул к вам, Мурза, не ради застолья...
— Никуда не денется твое дело, потерпит, сперва промочим горло.
Роман не из тех, кого долго упрашивать...
На столе — обычное для лета осетинское угощение: остывшие пироги с начинкой из свежего сыра и листьев свеклы, добрая половина утки, салат из помидоров, круто приправленный молодым горьким перцем, малосольные и свежие, только с грядки, огурцы, длинношеий пузатый графинчик.
Сидят, выпивают. А когда же им еще бражничать, раз Бог выдумал для утоления жажды и горячительное... Заводить семьи — нет уж этой заботы, птенцы вылупились, оперились, кто еще определяется в жизни, а кто и определился уже, а будешь взирать на хлопоты по дому, так им конца-краю нет.
Шестой тост или седьмой — кто их считал — провозгласили за благополучие соседей, ибо добрый сосед, сказали, лучше худого кровного брата или живущего далеко родственника: твое горе первым сосед разделит, твою радость первым он же, сосед, поддержит; короче, твое дерево валится — дом соседа подминает под себя. Но тут Роман так разошелся, такие стал выписывать кренделя в красноречии, что Мурза, не выносивший чужого краснобайства, вынужден был намекнуть ему:
— Ты о каком-то деле заикнулся, помнится, так смотри, чтоб напрочь не забыл про него.
Роман круто осадил «коня», лихо развернулся, будто долгая речь его тоже к этому как раз и шла через перевал тоста:
— Не такое уж оно и важнецкое дело, но ты подсоби мне советом. Одним словом, без слез на мой полушубок не взглянуть, таким стал замызганным за зиму, — и вот думаю, где бы его покрасить?
— Что, новый ледниковый период наступает? Лето, а ты — полушубок...
— Готовь сани летом...
Мурза сам давно мечтает приобрести овчину, да все не удается. Он согласен ходить разутым и раздетым, чем что попало возьмет на толкучке. Не денег, ясно, жалко, — просто он дал слово ничего не брать у спекулянтов: «Товара из магазина хватит всем — и мне больше того не надо. Сами их приучаем к коммерции, вот и сдирают с людей три-четыре шкуры». Он не верит в брехню, что якобы спекуляция жива тем, что не хватает нужных вещей. «А вы бы не вырывали из рук, не мерк бы свет у вас в глазах из-за тряпья-барахла, они бы уступали за полцены». Вон он и ждет-дожидается появления дубленок в магазинах...
Был бы на трезвую голову у них разговор, он бы и не вспомнил о своей «дубленой» мечте, но коль пропустил первача подряд несколько граненых, то и взыграло в нем самолюбие от напоминания о полушубке, то есть он, Роман, хочет исподтишка хвастануть, что у него, мол, есть вожделенный полушубок, а у тебя, Мурза, растяпа, нет...
— Папа, кажется, твои мальчики кого-то загрызли.
Увлеченные столь захватывающим разговором, они и не обращали внимания на злобный лай собачек, уж столько времени самозабвенно старающихся привлечь внимание хозяина.
— Да ну их! Наверное, снова наскочили на хомяка, а он, подлец, скрылся в своей норе, вот и возмущаются. Подними-ка свой бокал, Роман. Да благоволят к нам дарующий изобилие Уацилла и покровитель животных Фалвара. Осень у порога, и дай Бог в безмятежности новым хлебом возблагодарить их. Без хлеба и скотины крестьянину жизнь не в жизнь, и пусть никогда святые Уацилла и Фалвара не обделяют нас ими, — не требуем, а молимся вам, о святой Уацилла и святой Фалвара!
Заливаясь лаем, щенки подбежали к хозяину — что-то уж слишком важное случилось, а то бы они не посмели нарушить застолье, в глазах у них была виноватость, но и решительность, ибо, как они разумели, дело стоило того, чтобы на время выйти из-за стола и последовать за ними, — они побежали в огород. Там подождали его, не прекращая свой деловитый брех, но когда он все не показывался, снова прикатились.
— Они неспроста жалуются, — Мурза встал. — Ты извини, я, так и быть, погляжу, что там стряслось. Уважить надо мальчиков.
Роман закурил и стал ждать. Щенки умерили лай, теперь лишь жалобно поскуливают, а Мурза им что-то наговаривает. Через некоторое время вернулись втроем. Когда Мурза занял свое место, щенки положили ему на колени передние лапы, на лапы — мордашки, и притихли, для них настала самая счастливая минута: службу свою выполнили отменно, хозяин похвалил, и можно позволить себе расслабиться — положить морды на его колени. От великого блаженства они щурили глаза.
— Я же тебе сразу сказал, что неспроста мальчики жалуются: теленок отвязался и давай топтать капусту. А эти уж не потерпят такого беспорядка. Хорошие мальчики, — он нежно погладил головы щенков. Глаза их совсем закрылись — с открытыми глазами вынести такое счастье — извините, не под силу, только пушистые хвосты упруго забились по цементному полу сарая.
— Воспитанные у тебя твари, — похвалил и Роман. — Иная бы собака, пусть стол простит неподобающее слово, — уставилась на еду, а эти будто ничего и не видят, так ведут себя.
— Неужели думаешь, я им зря в похлебку лавровый лист и укроп кладу, чтобы они еще и на стол вострили уши? Не-е, воспитаннее в собачьем их роду трудно сыскать, — Мурза опять погладил их по головкам, и хвосты энергичнее забились о цемент. — По-человечески понятливы мои мальчики.
Да, действительно смышленые, Роман не раз убеждался в этом. Скажем, выходит Мурза со двора в небрежно накинутом на плечи пиджаке, они наперегонки бросаются ему под ноги, знают: или направляется навстречу возвращающейся с выгона скотине, или к реке, или хочет наведаться к кому из соседей. Кто опередит, тот и станет попутчиком, другому оставаться сторожить дом. А придется сопровождающему у чужих ворот проторчать с утра до вечера, или с заката до восхода — не оставит поста до появления хозяина. А, скажем, оденется Мурза строго — ни один не последует за ним даже за ворота, знают — на работу или дальше села идет.
Открыто завидует ему Роман: стоит где возникнуть разговору-басенкам о собаках, Мурза хвалится-не нахвалится на своих мальчиков, никогда не видевший их человек может представить себе щенков породистых, позвякивающих медалями на шее, но никак не обыкновенных сельских дворняжек, выброшенных за ненадобностью слепыми щенятами в крапиву.
— А я все не забываю твоего Тагуна, — сказал как-то печально Роман.
— Да-а. Лучший из моих мальчиков был.
Не от тоски по детям — хватит у него своих детей, но почему-то с незапамятных времен Мурза всех перебывавших у него псов ласкательно зовет мальчиками. А четвероногие верные друзья окружали его всегда.
— Светлая память ему, бедняжке, нашему Тагуну, никто потом мне столько доброй службы не сослужил — сигареты таскал из магазина, и удочки на речку и обратно, — Мурза коснулся любимой темы, часами может прясть пряжу легенд, былей и небылиц о собаках, толком сам уже не различая, где быль, а где плод его фантазии. Да еще так взгрустнул, опечалился, что можно было подумать: речь идет о потере самого близкого человека.
— Не будь меня, не видать бы тебе больше Тагуна...
— И то верно. Ты заслужил самый почетный из бокалов.
Той осенью Мурза уходил в армию. Кто бы оказал пареньку такую честь и выделил машину, а автобуса в селе в то время еще и в помине не было. Кто-то из провожающих подхватил тощий хурджин призывника и всей ребятней с улицы вышли проводить его до Беслана. Следом увязался и Тагун. Его прогоняли, кидали в него камнями, возвращая назад, но он давал по степи изрядный крюк и все оказывался впереди, пристраивался ближе к хозяину. А как дошли до окраины Беслана, то уже не то чтобы камнем в него кинуть — даже окриком никто не пугал: заблудится, чего не бывает, а собака — каких поискать, да вряд ли найти... На железнодорожной станции и вовсе позабыли о нем. А Тагун, бедолага, смотрел и не верил глазам своим: быть бы этому парнишке его хозяином, да голова бритая смущает, и не он бы, но одежда хозяйская. Вагон уже тронулся, а Тагуна все еще терзали сомнения — хозяин это его или нет? Не день и не два — целых полгода маялась собака между станцией и воскресным базаром: то сыта, то голодна, то бита, то обласкана. Но она ждала, ждала хозяина. Как-то видит Роман: Тагун трусцой бежит в сторону базара.
— Тагун! Тагун!
Собака стала как вкопанная. Растерянно огляделась. Чудеса, да и только — за столько времени не забыла свое имя.
— Тагун! Тагун! — ласково позвал Роман и похлопал себя по коленке. — Тагун...
Собака сконфуженно повернулась к нему, присела на четвереньки и, взбивая хвостом дорожную пыль, на брюхе подползла к Роману, виновато и жалобно скуля.
Роман гладил ее голову, чесал за ушами, ласково приговаривая:
— Кого я встретил! Ах ты, Тагун! Мы уже не думали увидеть тебя живым, мальчик наш. Хозяин твой в каждом треугольнике о тебе справляется, а мы скрывали от него, что ты пропал.
От важного предприятия на базаре отказался Роман и вернулся в Зильгу с собакой. В тот же вечер все подробности изложил в письме к Мурзе...
— Ты садись, садись, чего вскочил — не на званом же пиру сидишь, в самом деле...
— Клянусь, не сяду! Не из-за твоего бокала встал — своей совести такие почести воздаю, как говорится.
— Вы дома, Мурза? — послышалось с улицы.
— Да будь ты не тем местом помянута, и чтобы у тебя язык отсох — под самую руку кричишь, что... — Роман разразился недобрыми пожеланиями.
В воротах показалась его жена Вера.
— И наш тут, — притворно удивилась она.
У мужика одновременно дрогнули густые, с проседью, усы и широкие брови, он нахмурился, но бокал все еще держал, как и полагается, на уровне груди.
— А ты будто не знала, где я, — и Роман двумя большими глотками расправился со стаканом.
— Очень ты мне нужен, просто до зарезу, — фыркнула Вера.
Войлочной плетью прошлись друг по дружке муж и жена.
Быть тут Мурзе да и не подлить масла в огонь — лучше отрежь ему уши. Начал издалека:
— До чего все-таки поразительна жизнь: муж — недотепа, а — дорог. Конечно! Потому как никто тебе не отдаст своего пригожего. Ведь ни красненький, ни серенький на дороге не валяются, — он хлопнул в ладошки, будто и сам дивился своему открытию. — Только сейчас до меня и дошло, почему это Вера без тебя часу не может прожить. А наша-то какому святому не угодила, за что ее Бог покарал — или, точнее, меня ею покарал: хоть месяц не появлюсь в доме, у соседей буду загорать — нет, шагу не ступит в беспокойстве, лучше свой век будет куковать без мужа. А у других и обрубок мужика за целого сходит...
— Счас как трахну графином по башке, так вмиг различишь, где действительно пенек от мужчины, а где и ствол — не на шутку рассвирепел Роман.
— Это почему же он недотепа? — ревниво полюбопытствовала Вера.
— Потому что во время операции у человека что-то оттяпали и, значит, он остался недотепой, а это все равно, что недотепа, а, попроще говоря, обрубок, колода, — Мурза проигнорировал угрозу Романа.
— Тебе шутки-шуточки, а у меня было жутко туточки, — Вера показала под левую грудь. — Да и вся фамилия с ног сбилась, волнуясь за него. Тьфу, тьфу, — символически плюнула она в сторону мужа, — не быть тебе сглазу, не чаяли уж, что он еще когда-нибудь самостоятельно поднесет ко рту еду-питье. Слава Богу, радоваться только нам, что он и ест, и пьет.
— Ты погоди рукоплескать-то, — как можно равнодушнее бросил Мурза. — Не говори «гоп», пока...
— А что, что «пока»?
— Ты видела наше деревянное корыто, в котором утята учатся плавать?
— Да.
— Вот и забери его к себе — на время, конечно, потому что в скором времени и его не будет хватать...
— О чем ты все, Мурза? — Вера глубоко заглотала наживу.
— Ты действительно настолько наивна, или пытаешь меня? — Мурза глянул на Романа. — Он тебе разве не объяснил ничего?
— Да умереть мне под твоими ногами, ни слова, клянусь своими...
— Не надо клясться, и так верю. Ему же Китаева делала операцию? Верно говорю? Верно. А ты хоть раз видела у него разрез, пока швы не сняли? Ага, я так и знал, что ты не раз видела, смотрела. А внутри, изнутри, то есть, там-там, в глубине, думаешь, так просто: раз оттяпать — и готова операция на желудке?
Перед глазами Веры в замедленном темпе прокручивались кадры тех дней, ожиданий, тревог, бессонных ночей у постели больного, — она невольно вздрогнула, как будто на пронизывающем сквозняке очутилась.
— Согласен, ты и не могла этого видеть. А я досконально знаю. Китаева первым долгом разрезала шкуру Романа, то есть, извиняюсь, полушубок, о, тьфу, наволочку... О, Бог, ну помоги, Вера, как это называется, — Мурза ущипнул себя за кожу живота.
— У, дурела, развесила уши! — упрекнул жену Роман, чтобы не уронить себя в глазах Мурзы, ведь и сам тоже сгорал от нетерпения узнать, что за чушь этот пройдоха наплетет...
— Ну раз ты считаешь, что она не достойна знать правду, жена-то твоя, то...
— Мурза, продолжай, что ты его слушаешь? Он грызет ножку утки и пусть себе грызет. Никогда сам ничего толком не расскажет, и людям поперек горла...
— Тогда, значит, Китаева вскрывает живот, раздвигает потроха и только лишь после этого она принимается за утробу, кромсает лишнее и зашивает обратно.
Роман спокойно жевал ножку утки.
— И вот — слушай внимательно, Вера, вся соль здесь — пока рана на пузе хорошо не зарастет, не заживет и не станет еле заметным рубцом, до тех пор меняют повязки, мажут лекарством, следят, одним словом. А как быть с разрезом самого желудка? Как до него добраться, как мазь намазать, лекарство употребить, повязку там... чтобы и там рана хорошо затянулась? Знаете? На самом желудке, там-там, во тьме...
Роман даже глаза на него не поднял, обгладывал косточку, а жена его встрепенулась, предвкушая открытие в области медицины:
— Право, право, я и сама часто над этим ломала голову.
— Я тебе откровенно скажу, все обрисую по правде: Китаева как зашивает желудок, так в животе оставляет маленького щенка, чтобы он облизывал нутренный шов, оберегал от заражения. А оперированный начинает есть и за себя, и за щенка. Об остальном сама догадываешься, как растет щенок, так и увеличивай порцию. Вот видишь: Роман мясо съел для себя, а кость грызет для щенка!
— Чтоб ты язык свой проглотил, Мурза, что ты мне голову морочишь, я же теперь бояться буду спать в одной комнате с ним.
— А ну, топай отсюда домой и немедля! — У Романа иссякли все запасы терпения. — Надоела своей сорочьей болтовней. Этот врет — глазом не моргнет, а у тебя уши не вянуг — развесила их.
Женщина безропотно повиновалась — безотказно сработала выучка: муж одно слово два раза не повторял.
— А работа на железной дороге тем дурна, — развернулся Роман фронтом к Мурзе, — что работает человек ночь, а двое суток басенки сочиняет от безделья. Чего уставился? Давай, наливай за берекет, пора и честь знать...Да и по тому делу, что до тебя привело, еще не дал мне толкового...
— О чем ты? Я как-то запамятовал.
— Где, говорю, мой полушубок покрасить?
— Что ты заладил, «мой полушубок», «мой полушубок», скажи ради всех святых? Оставь его в покое, хозяин полушубка сам что-нибудь предпримет.
— И кто же хозяин, не я, что ли?
— Это почему же ты?
— А кто же?
— Вот я сам.
— Эге, деньги платил я, зиму носил я, а ты откуда хозяином выискался?
Роман уставился на Мурзу, Мурза на Романа, в такой позе застыли на некоторое время. Потом Мурза вздохнул тяжко-тяжко:
— Как жаль, что на свете еще столько недоумков...
— Почему это я кажусь тебе недоумком? — обиделся Роман.
— Потому что считаешь себя не гостем на этом свете, а Кащеем Бессмертным.
— Все мы гости...
— Во-во, то же самое я хотел жирно написать химическим карандашом на твоем временном памятнике из ствола акации...
— Ты это на какую дорогу вышел?
— На ту, по которой тебя тихо понесем в ту страну...
— Почему меня?
— Ты что, только что был гостем на земле, теперь не согласен?
— Гость, но...
— Вот и умрешь, как тебе и положено. Кто будет обмывальщиком твоего трупа, как не я? И вот, согласно дедовским славным обычаям — надеюсь, ты не против них? — вот и прекрасно, — мне достанутся полушубок, который пока еще твой, и твоя же — пока! — золотистая бухарская папаха, твои красные хромовые сапоги. И по закону левирата мне же достанется твоя голубоглазая жена. И в довесок ко всему с твоих поминок прихвачу домой зеленое эмалированное ведро плова перченого...
— Кто с тобой о деле говорит, тот глупее тебя во сто крат! — Роман порывисто вскочил из-за стола и ни разу не оглянувшись, зашагал прочь.
...Мурза не из тех, которые что-то недоговаривают: он только добавит к были небыль. На второй же день полусонным пассажирам первого рейса автобуса Зильга—Беслан поведал все и, смеясь, закруглил:
— Вынесла его душа и утерю полушубка, не возражал и против папахи и сапог, даже из-за жены не обиделся, но ведро плова его доконало — что это за грабеж средь бела дня, говорит, куда ты целыми ведрами таскаешь?
...До поздней осени Роман обходил дом Мурзы, но в дни Великого Джеоргуба, когда по очереди начали обходить соседи друг друга, благословляя жертвоприношения святому Георгию-Победоносцу, как же им не встретиться было за одним пиршеским столом. Мурза с порога заметил, что Роман, как черт от ладана, воротит нос.
— Ты заикаться начал, что ли, сосед?
— Клянусь Аллахом, ты не то что заику, мертвого вынудишь сказать пару слов, — из-под усов Романа выскользнула улыбка-ухмылка.






Опубликовано - Владикавказ: Ир, 2002.